Неточные совпадения
Когда он подрос,
отец сажал его
с собой на рессорную тележку, давал вожжи и велел
везти на фабрику, потом в поля, потом в город, к купцам, в присутственные места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она, на что годится. Не то так отправятся посмотреть, как добывают поташ или деготь, топят сало.
Отец хотел уехать в Казань, да побоялся нас, детей,
везти с собой, потому что погода была холодная и дороги дурные.
Отца моего
повезли на фельдъегерских по тогдашнему фашиннику. Нам Иловайский достал какую-то старую колымагу и отправил до ближнего города
с партией французских пленников, под прикрытием казаков; он снабдил деньгами на прогоны до Ярославля и вообще сделал все, что мог, в суете и тревоге военного времени.
Надо признаться, что ему везло-таки счастье, так что он, уж и не говоря об интересной болезни своей, от которой лечился в Швейцарии (ну можно ли лечиться от идиотизма, представьте себе это?!!), мог бы доказать собою верность русской пословицы: «Известному разряду людей — счастье!» Рассудите сами: оставшись еще грудным ребенком по смерти
отца, говорят, поручика, умершего под судом за внезапное исчезновение в картишках всей ротной суммы, а может быть, и за пересыпанную
с излишком дачу розог подчиненному (старое-то время помните, господа!), наш барон взят был из милости на воспитание одним из очень богатых русских помещиков.
Пристыженный, взбешенный, он поклялся отомстить
отцу и в ту же ночь, подкараулив крестьянскую телегу, на которой
везли Маланью, отбил ее силой, поскакал
с нею в ближайший город и обвенчался
с ней.
Его-то и
вез с собою в Петербург Григорий Александрович на побывку и для свидания
с отцом, которого князь перевел в Петербургский гарнизон.
Отец Маркел говорит: «Я ничего не боюсь и поличное
с собою
повезу», и
повезли то бельишко
с собою; но все это дело сочтено за глупость, и
отец Маркел хоша отослан в монастырь на дьячевскую обязанность, но очень в надежде, что хотя они генерала Гарибальди и напрасно дожидались, но зато теперь скоро, говорит, граф Бисмарков из Петербурга адъютанта пришлет и настоящих русских всех выгонит в Ташкент баранов стричь…
Впереди в светло-голубых кафтанах
с белыми ширинками через плечо ехали верхами двое дружек; позади их в небольших санках
вез икону малолетний брат невесты, которая вместе
с отцом своим ехала в выкрашенных малиновою краскою санях, обитых внутри кармазинною объярью; под ногами у них подостлана была шкура белого медведя, а конская упряжь украшена множеством лисьих хвостов.
На другой или третий день
отец повез нас на Миллионную в дом министра Новосильцова, где кроме его жены мы были представлены и старухе матери
с весьма серьезным лицом, украшенным огромною на щеке бородавкою. В глаза бросалось уважение,
с которым высокопоставленные гости относились к этой старухе, говорившей всем генералам! «Ты, батюшка»…
Мне было уже лет 14, когда около Нового года
отец решительно объявил, что
повезет меня и Любиньку в Петербург учиться. Приготовлены были две кожаных кибитки
с фартуками и круглыми стеклянными по бокам окошечками, и как бы вроде репетиции
отец повез нас
с сестрою на «Добрую Воду», на Оптуху к Семенковичам и наконец, главным образом, в Орел проститься
с дедушкой.
В Москве, остановившись в гостинице Шевалдышева, на нижнем конце Тверской,
отец повез нас
с сестрою в дом нашего деревенского соседа, генералгубернаторского адъютанта П. П. Новосильцева, в его собственный дом у Харитония в Огородниках.
И действительно,
отец шел в своем мундире, при сабле и
с красной уланской шапкой на голове. Затем последовали сани
с устроенным на них катафалком под балдахином. Катафалк
везли веревками многочисленные мценские обыватели; провели и траурного коня.
Дорогою в Орле
отец повез меня вечером представить зимовавшему там
с женою соседу своему по Клейменову, барону Ник. Петр. Сакену, родному племяннику Елизаветградского корпусного командира, барона Дмитрия Ерофеевича Сакена. Я застал миловидную баронессу Сакен по случаю какого-то траура всю в черном. Она, любезно подавая мне руку, просила сесть около себя.
Благополучно сгрузили
с барки на берег красное тупое чудовище, похожее на безголового быка; опутали его верёвками и, ухая, рыча, дружно
повезли на катках по доскам, положенным на песок; котёл покачивался, двигаясь вперёд, и Никите казалось, что круглая, глупая пасть котла развёрзлась удивлённо пред весёлой силою людей.
Отец, хмельной, тоже помогал тащить котёл, напряжённо покрикивая...
К нему приходит
отец Наташи — сообщить о своих намерениях, за ним присылает ее мать — расспросить о Наташе, его зовет к себе Наташа, чтобы излить пред ним свое сердце, к нему обращается Алеша — высказать свою любовь, ветреность и раскаяние,
с ним знакомится Катя, невеста Алеши, чтобы поговорить
с ним о любви Алеши к Наташе, ему попадается Нелли, чтобы выказать свой характер, и Маслобоев, чтобы разузнать и рассказать об отношениях Нелли к князю, наконец, сам князь
везет его к Борелю и даже напивается там, чтобы высказать Ивану Петровичу всю гадость своего характера.
С какою радостью,
с какими веселыми мыслями ехала она в Александровскую слободу, — эта радость немного омрачилась разлукой
с отцом, — сколько надо было ей порассказать Насте о происшедшем за время отсутствия последней из Новгорода, какой короб новгородских новостей
везла она для дяди и тетки, а приехала и сделалась вдруг грустной, сосредоточенной, почти немой.
Отец с матерью сели сзади, дочь села напротив, Василий сел на козлы, и извозчичья карета
повезла их в Кремль.
При воспоминании о ней светлая улыбка озарила лицо умирающего. Живо вспомнилась ему минута разлуки
с этим, тогда единственным любимым им существом. Ему пошел одиннадцатый год, и
отец повез его в Москву, в гимназию.
А затем следует неинтересная роспись «фургонов», на которых
повезли конторщика, дьяконов и иподиаконов, в числе коих проименован
отец Адий,
с пояснительною аттестациею: «всеми презираемый».
Доктор настаивал на том, что надо
везти князя дальше; предводитель прислал чиновника к княжне Марье, уговаривая ее уезжать как можно скорее; исправник, приехав в Богучарово, настаивал на том же, говоря, что в сорока верстах французы, что по деревням ходят французские прокламации, и что ежели княжна не уедет
с отцом до 15-го, то он ни за что̀ не отвечает.
Везет дочь в Питер сам
отец — он там снова будет извозничать. Дорогой у
отца с дочерью обо всем бывшем ни слова — только когда почтенному человеку надо подкрепиться национальным зельем, он своего гроша не тратит, а говорит дочери: «Грушенька! поищи чего-нибудь по мелочи для родителя».